Гаврилов С. "Он хотел, чтобы его голос услышали". Юрий Галь

Материал из Russian Estonia
Перейти к: навигация, поиск

Гаврилов С. "Он хотел, чтобы его голос услышали". Юрий Галь

70 лет назад кончилась 2-я мировая война. Миллионы русских людей бежали от наступающей Красной армии и осели на Западе. Сформировалась т.н. вторая волна русской эмиграции. 60 лет назад Юрий Иваск стал редактором толстого журнала русской эмиграции «Опыты». Первым материалом, который он опубликовал в своем редакторском статусе, стал материал «Юрий Галь. Письма». По замыслу – набросок, этюд исследования о встрече первой и второй волн русской эмиграции; по форме – публикация писем безвестного молодого поэта Юрия Галя к Иваску декабря 1944-января 1945; по сути – выражение признательности своему младшему собрату по цеху, фактически послание учителя к ученику. Не побежденного учителя к победителю-ученику, но близко к тому. «Из всех моих тогдашних встреч – самой настоящей была встреча с Юрием Галем...»[1] Такое признание мэтра дорогого стоит. Это еще и воззвание в мир: вдруг найдется, вдруг откликнется. Вдруг найдется кто-то, кто видел, кто слышал, кто знает дальнейшую судьбу. «Почти нет никаких сомнений, что его нет в живых. Неизвестно - дожил ли он до капитуляции? - Едва ли. Всегда обидно, что он жил так мало»[2]. И не кажется простым совпадением, что спустя еще много лет допущенный в СССР Иваск едет не в родную Москву, не к родственникам в Эстонию. Он едет в Ленинград, идет на Таврическую улицу, чтобы постоять перед домом, где жил до войны Юрий Галь. Чтобы подышать воздухом, которым дышал его юный друг. Может быть, чтобы попытаться на месте прояснить его судьбу. Оставалась, значит, надежда, что выжил, вернулся...

Дальнейшую судьбу Галя Ю. Иваск так и не узнал. И злая ирония судьбы заключается в том, что ее поведала Тамара Милютина всего лишь через несколько лет после кончины Ю. Иваска. Та самая Тамара, которую Иваск знал как Бежаницкую еще по тартуской гимназии. Тамара Павловна, тогда Лаговская, встретилась с Юрием Галем в 1945 году в советском ГУЛАГе. И стала его музой. Подумать только! Бежать из Таллинна в Германию, расстаться с Ириной Борман и Юрием Иваском, чтобы через год встретиться с Тамарой в Сибири... Вероятность того, что такая встреча была чистой случайностью, близка к нулю. Видимо, Богу было угодно не отпускать Галя из его эстонской орбиты. 25 лет назад в XI Блоковском сборнике была опубликована глава из воспоминаний Тамары Милютиной. Она так и называется - «Юрий Галь». Все, что мы знаем до сих пор о жизни Юрия Галя – все это благодаря воспоминаниям Юрия Иваска и Тамары Милютиной. Уже одно то обстоятельство, что такие незаурядные люди, независимо друг от друга, сочли необходимым опубликовать свои воспоминания о нем, рекомендует его как человека и как поэта.

Юрий Галь родился в Ленинграде в 1921 году, уже в советскую эпоху. Нельзя сказать, чтобы он был ее качественным продуктом, видимо, семья не разделяла большевистских идеалов. Мать сумела привить ему если не противоядие к идеологии, то уж чувство прекрасного - наверняка. Все-таки в городе оставались музеи и библиотеки, оставалась архитектура, оставалась память старшего поколения, которую не так просто было выбить хунвейбинам сталинской культурной революции. В одном из стихотворений он характеризует свои интересы школьных лет: «Бывало в детстве – в школе не сидится, Иному прыткому – скорей бы жить да жить, а для меня из Тютчева страница Могла одна полмира заслонить». В 20-лет он был мобилизован в Красную армию, и быстро оказался в плену – по штабным донесениям, он числится пропавшим без вести с ноября 1941 года. Каким-то образом он оказался в Таллине, жил здесь более года. Здесь окружила его заботой Ирина Борман, петербурженка первой еще эмигрантской волны. Ю. Галь признавался: «Ирина в Ревеле частично вылечила меня от моего уродства, я был рад, что живу нормально и был счастлив... Рай был мной потерян в 1928 г., когда мне было семь лет, в тот день, когда родители развелись и я лишился семьи. В Ревеле на короткий срок этот рай был мне возвращен, и я расцел как поэт[3]. Она знакома была когда-то с Северянином, с Иваском была на дружеской ноге, сама писала стихи. С ее-то подачи Юрий Галь и познакомился с Иваском. И попал под его влияние. «Он читал запоем, все читал! “Современные записки”, “Числа”, антологию Адамовича “Якорь”, Бунина, Ремизова, Сирина (Набокова)»[4].

«Поздняя» поэзия Ю. Галя, после влияния Иваска, образец того, что может произойти, когда талантливый советский юноша соприкасается с петербургской поэтической традицией в Эстонии, вне давления политруков и комсомольских активистов. Мне доводилось писать уже, в том числе и на страницах журнала Таллинн, что русская эмиграция в Эстонии выработала концепцию национально-русского «пушкинского» вопитания молодежи. Юрий Иваск – сам уже «продукт» подобного воспитания. Его взаимоотношения с Юрием Галем – конкретный пример того, как выглядело бы «культурное строительство» в масштабах России, если бы надежда эмиграции осуществилась и ей удалось бы вернуться в Россию в 1930-х годах. Ю. Галь серьезно присматривался к литературным образчикам эмиграции, по свидетельству Иваска, прежде всего парижской школы (то, что мы называем сейчас «парижской нотой»). «Всем из них он предпочитал Штейгера. Его тетрадь стихов «Неблагодарность» Галь знал чуть ли не наизусть»[5]... От «надсоновщины» своего раннего периода он быстро эволюционировал к собственному творческому почерку. «Настойчиво добивался простоты... Он понял: чем проще рисунок, тем отчестливее проступит «музыка», тем лучше будет услышан голос (поэта, человека)»[6].

Публикуемая подборка стихов взята из архива Тамары Милютиной, который хранится в фондах Русского музея Эстонии (MTÜ Vene Muuseum)[7]. К сожалению, формат журнальной публикации не позволяет дать более полную картину творчества Юрия Галя. При выборе стихов я попытался проиллюстрировать творческую эволюцию поэта – от «надсоновщины» первого периода к самостоятельным исканиям и собственному почерку.

Первое стихотворение «Мадонна Симоне Мартини» (июль 1942) еще ученическое и вполне ленинградское, поскольку посвящено шедевру, хранящемуся в Эрмитаже. Сам Галь считал, что стихотворение «пахнет отсебятиной», но уже здесь заложен высокий эстетический посыл, характерный для Ю. Галя – Симоне Мартини был другом Петрарки, и написал для него портрет Лауры. В сравнении с барабанным боем советских поэтов-пропагандистов, выразителей идеологии пролетариата, всех этих Бедных, Бездомных, Безродных, Безыменских и т.д. (имя им – легион), адресация к иконе – уже само по себе смелый шаг против течения. Второе стихотворение («Никогда не буду воспевать я...», февр. 1943) составляет некое творческое кредо молодого эмигранта. Противопоставление возвышенных устремлений поэта и «толпы» не есть оригинальная творческая тема, но заявлена она Ю. Галем уже достаточно красиво, собственными словами.

Надо сказать, что скоро он нарушил это кредо, и стал воспевать если не вино, то девушек, и не без элементов эротизма («Три-четыре звезды за окном...», авг. 1944) – и это естественно для его возраста, во всяком случае, более естественно, чем жеманная поза небожителя. Впрочем, той же женщине посвящены стихи, которые способны искупить все его грехи перед ней: «Ветер ласковый, солнце ласковое...» (1944). С моей точки зрения, это маленький шедевр, поэтому я предлагаю его для публикации, не смотря на то, что эти же стихи приводит и Т. Милютина в своих воспоминаниях. Изящнейшая вещь, изумительная в совершенной простоте форм и глубине мысли.

Понимание замысла стихотворения «Вечер был, сидела мама...» (1944 г.) предполагает культурную подготовленность читателя – как, впрочем, почти все у Ю. Галя. Эту фантазию на тему рождественской песенки «шел по улице малютка» Галь еще успел обсудить с Иваском. Галь трезво отдает себе отчет, что обречен – в отличие от малютки бесприютного, которого не оставил милостью Бог, - но каким же легким слогом написано!

Стихотворение «Из Боратынского» (апр. 1945) - это, пожалуй, явная дань Иваску и прощание с потерянным раем. Где-то в это время его уже арестовал СМЕРШ. Наконец, последнее стихотворение в предлагаемой подборке – одно из характерных для религиозно-философской лирики Ю. Галя («Радо иль не радо – значит, надо...», 1946). Стихотворение вполне отражает его мировоззренческие основы. Если сравнить с «Мадонной Симоне Мартини», очевиден колоссальный прогресс в мастерстве. И как же при этом легко, словно даже с юмором, Ю. Галю удается в стихотворной форме обзначить противостояние господствующей богоборческой идеологии и традиционных религиозных мотивов в контексте собственной, куда как невеселой судьбы. Юрий Галь умер в лагере в 1947 году. Ему было только 26 лет.

Сергей Гаврилов

Таллинн


Юрий Галь


Тебе, мадонна Симоне Мартини,

Тебе, моя поруганная совесть,

Тебе мои молитвы и стихи.

Я всё такой же...


Нет, я лучше, я взрослее,

Чем был тогда, но так же, как тогда,

Я рад без устали бродить по пустырям,

Чтоб думать о немыслимом блаженстве,

Воспоминая светлый облик твой...


Мне ничего не надо. Я тебя

Не оскорблю ни взглядом, ни касаньем.

Стремиться лишь к тебе... Стремиться только,

Лишь изредка по имени назвать...


И всё ж терять, отречься от тебя,

Терять навеки, навсегда терять...

И под конец останется молчанье...


Июль 1942, Извара

Никогда не буду воспевать я

Девушек красивых и вино –

В мире есть явленья и понятья,

О которых знать мне не дано.


Признаюсь без тени сожаленья,

Не склоняя дерзкой головы –

В мире есть понятья и явленья,

О которых не слыхали Вы.


20 февраля 1943


Три-четыре звезды за окном,

Духота календарного августа.

Напряженная тьма и потом –

Ты во всех рискованных ракурсах.


Вниз скатилась одна из звёзд –

Так же явственно ты распластана...

Сколько быть с тобой довелось,

Всё на нежность ответить опаздывал.


13 августа 1944


Ветер ласковый, солнце ласковое.

На окраине пустеет трамвай.

Острова расписаны золотыми красками.

Рыбаки у свай.


Из города вырвался как – неведомо,

В счастливую первобытность впал.

Мне навстречу от прошлого заповеданный

Прибрежный вал.


Помню, всё казалось, и ты явишься

В этом парке – неповторимо простой.

И доныне ты мне этой минутой нравишься,

Непережитой.


1944


Вечер был... Сидела мама

У рояля. И в окне

Для меня отверзлось небо

При звездах и при луне.

«Вечер был, сияли звёзды...»

Вечер, звёзды – всё, как встарь.

Может быть, всё ту же дату

Отмечает календарь.

Прожил вечность – вижу бездну:

Небо, звёзды и луну,

Только мамы у рояля,

Только детства не верну.

Тот же во вселенской стуже

Дивный раздаётся звук.

Только не рассеет ужас

Ласка материнских рук.


1944


Звук табакерки музыкальной,

Как из другого мира звук.

Тускнеет в памяти печальной

Мой первый, мой далёкий друг.

Туманятся былые чувства

И стынут храмом на крови,

Беднее языка искусства

Язык скудеющей любви.

Ни слёз, ни жалоб, ни желаний –

Душа, как Божий день, ясна.

Уж тронула своим дыханьем

Меня несрочная весна.

Деревьев голые вершины,

Голубоватый, ровный свет.

Порою радость без причины

И совесть – белая, как снег.

(Из Боратынского)


2 марта 1945


Радо иль не радо, значит, надо,

Сердце, если с Богом не в ладу –

До загробного, большого ада

Жить в родном, насиженном аду.

Нам предъявлен жёсткий ультиматум,

Чтоб из ниспроверженных основ

Взять и переплавить каждый атом

В магии квадратов, зон, кругов.

Сердце, как условны все условья,

Трудны только первые шаги –

И в родных кругах заплатим кровью

За вступленье в Дантовы круги.

Ну, а там – ступени за ступенью

Лестницей Иакова встают,

И победному навстречу пенью

Ангелы о славе запоют.


1946


Примечания

  1. Здесь и далее высказывания Ю. Иваска приводятся по публикации Опыты №4, с. 91. 1955 г., Нью-Йорк
  2. Иваск, цит. соч.
  3. Здесь и далее высказывания Ю. Галя приводятся по публикации Опыты №4, с. 91. 1955 г., Нью-Йорк
  4. Иваск, цит. соч.
  5. Иваск, цит. соч.
  6. Иваск, цит. соч.
  7. Название зарегистрировано в Европейском департаменте по гармонизации внутреннего рынка OHIM, (№011622917) и в Патентном департаменте Эстонии (№51481)